МАРИЯ ВАТУТИНА

Определяя круг своих работ по обустройству дачи, ставь под катом гармонию Вселенной. Полон рот иных забот у донов, донья, как там вас называли в Средние века, в срединном вашем возрасте? Не это чужими правит мыслями, пока ПК находит узел интернета. Лежит сосед под дверью – не открыть, сопливится дитя круглогодично, и матери ничьей не сохранить, особенно, принадлежащей лично тебе. Идеалисты не в чести, хоть и в печенках честь материалистов. Иди и лучше грядку прошерсти на тему сорняков, их вид неистов. Вдруг в этой глухомани клад зарыт? Вдруг ёжик спит, а ты считала кактус и поливала дважды в день, навзрыд себя жалея. Вот что, донья, как вас там: вы ужасно счастливы! Где мозг в пробелах на рентгеновских пластинах, там побежден обыденности монстр, и сочен перчик в дачных палестинах.
Вечерние стрекозы и жуки подслеповаты в свете дачных комнат. А письма – как «Деяния» Луки – уже литература, а не коммент.

1.

Начать хотя бы с этого письма.
Когда впервые я сошла с ума на следующий уровень воронки, еще стояли вечные дома, но пали институты оборонки. И я сдалась племяннику царя с большой охотой, честно говоря.
Но вот о чем я думаю, не часто, а так, чтоб не забыть, что я была: была ли я, раз я была несчастна? И если «да», чего ж не родила?
И те размыты в памяти свиданья, и скоро лица вовсе отомрут, и лишь красавчик комиссар Катанья один из всех, кого зафрендил спрут.
Но слушайте, когда в том месте, там где должна быть я, прозрачно и светло, кто так любил, скажите бога ради?!
… У нас спустилось солнце за село. Иду курить. А этот лист тетради, считайте, белым снегом замело.

2.

К собранью досточтимому вопрос, который к сорока во мне пророс. Вот, скажем, все мы грешники, не спорьте, нас заливали лавой и водой, но все мы оставались в этом спорте и понимали с новою бедой, что есть предел космической аорте.
Диалектичен отче молодой, но алогичен в старости, похоже. Когда бы я была не я, а – он, за сонмище грехов одно и тоже установила б я один закон, а этот нам младенца на рогоже представил для продления времен. Тождественен ли грозной он Помпее, подобен Арарату во снегах? Он должен быть распят – и мы пропели, он должен нас спасти – и мы в ногах, но где же наказанье, в самом деле, на этих беспредельных берегах?
Нам, должникам, ссудили сумму снова, но, уплатив первоначальный долг, по-прежнему должны. И до второго пришествия теперь не взять нам в толк: любовь ли то – когда она сурова?
…Уж заполночь. Пошел второй виток.

3.

Веранда холодеет. У чернил нет больше сил, и я меняю стержень. Уснули все: и кто меня родил, и я кого. Из острова на стрежень выходит ночь и поднимает ил. Спит даже тот, кто на меня рассержен. О, я чиста, я правду говорю. Подслушай у околицы, которой в помине нет, а хочешь к сентябрю я распрощаюсь с правильной конторой, уйду в декрет и сына подарю?
Да, вот он – спит, закинув руки ввысь. Смотри, как спят безгрешные в купелях, отдай его на крест и застрелись вон в тех в единый морок слитых елях. Что плоть его в мучениях надысь могла переменить в твоих земелях?
…Пройдут три дачных дня и я сбегу, меня не будет, не было, не знаю, как объяснить… Я перед ним в долгу, не долюбив, хотя была святая, но мякла в леонардовом кругу, круги своих работ определяя.

4.

Сосновый жар протопленной хибары… Сын, отошедший в возраст неродной…Тень черная за деревом, кошмары ночные, управляющие мной. Курить ночами жутко на крылечке в беспограничной этой полосе, где на деревьях раны, как насечки, чтоб не плутать, но заблудились все. Горланят, но никто не вышел в люди. И три сосны в Саврасовке моей – тот лабиринт, где зверь – в стеклопосуде, а пункт ее приема – апогей тупого героизма. В лабиринте саврасовском, где смысла не найти, никто ни чем не жертвует, и нити не даст, и не сумеешь сам сплести.
Насечки видят, как понять не знают.
Побрызгивает дождик в тишине. За деревом другое проступает и подступает медленно ко мне. Ну, что? И ты несёшь благое слово? Сулишь века, а мига не даёшь! Всё в паутине здесь, всё бестолково. А в остальном – и этот лес хорош.

5.

Бог в помощь…это… Помню, что была еще намедни память в частном мозге. Пишите письма, донья, даль светла, но мы там были: вот они обноски.
По назначенью тратить зеркала равно, что выйти голой на подмостки – от тела не убудет, зритель слеп, но сверхлимитный холод не оправдан.
Второй из странствий привозил мне креп, дышал медикаментами на ладан, но тоже был властителем судеб и чем-то заводил, как будто задан урок и получается легко. Но у завода кончилась пружина. Он был не бог, но бел, как молоко, и у него болела сердцевина. Чужбина прибрала его, чужбина. Он хохолком кивнул мне: ко-ко-ко.
…Был сизый день московского двора, всё пахло мочевиной и арбузом. Соседка выпускала школяра, а он вошел в костюмчике кургузом, и тикала внутри него дыра, и черный рот пыхтел Экибастузом.
Но разве он не видел: ни одной меня уже не стало, я исчезла, прикрыв все ипостаси озорной улыбкою про старческие чресла. А он еще кому-то «будь женой» сказал и пересел в другое кресло.

6.

От лета прибыли (когда берут ребенка) – на полкопейки: ночи, а не дни. Дворы пусты, не вспыленна щебенка, и рано гаснут звезды и огни иные по периметру квартала.
Крест материнства – глядя в небеса, ждать часа, чтобы всё начать с начала, как будто в жизни двадцать три часа, и час на смерть, и делай с ней, что хочешь. Она легко рифмуется, когда бывает существительным, проскочишь такую, словно рыбку из пруда, без опасений сирот приумножить. Страшней к младенцу спящему вставать, когда не слышишь сна его. Быть может, я многократно умершая мать. О, вечное сиротство неизбывно в любом из нас, пугавших матерей молчанием младенческим, что дивно спасало б в Иудее от царей.
Над непроглядной этой панорамой, когда мне ночи вольности даны, я вижу всё, что ждет его, до самой последней бесконечной тишины; по чьим стопам он после первой юшки пойдет в необозримое, а нам стирать белье и собирать игрушки, разбросанные вечно по углам.

7.

На севере светлее ночь, хотя б и север этот в двух шагах от Лимы. Был третий хоть и беден, но сатрап, но что сатрапы нам, когда любимы с такою болью мы! Рассудок слаб пред жалостью, чьи семена озимы.
Казни теперь колдунью на огне на каменной площадке у собора: меня любил мертвец! И было мне начертано спасать его от мора и ужаса. Он вешал на стене портреты – от царя до щелкопера, и женщин, что боязни не снесли. Горел фонарь, скрипели в дом ступени. И тени их оплывшие могли свести с ума. Черны мои колени, но там необитаемы углы, где плоть – растопка в огненной геенне.

8.

Пора бы сделать отступленье, но не гаснет день, и грядки не темнеют. В соседнем доме бесится кино, и женщины вечерние умнеют и вспоминают: всё предрешено.
Желаешь жить – найди его врага. Элементарно, господи, врата его напротив, перейди дорогу и чалься, не жалея живота, и забывай о мертвых понемногу.
Он будет крест снимать, ложась в постель.
Он будет так сжимать, что треснет ель и пополам расколется над домом, и газовой колонки карусель сама собой взорвется с тихим стоном. И станет безразлично: любит он тебя или насилует соседа посредством жен, и сам он поражен в правах, ведь ты уедешь до обеда – от станции до города сажён пятнадцать, но как Лима и Толедо, наш мир на картах врозь изображен, хоть на одном наречии беседа.

9.

Растенья расправляются в ночи, потрескивает что-то в них, как в печке. Курить противно в темени, лечи свою прореху в темени, овечка, и станет страх привычней, чем врачи, да где их взять на вымытом крылечке.
Друзья мои, а здесь не видно звезд, как было бы в любом другом поместье. А это – на отшибе – как блокпост. Овраг непроходим, туда не лезьте. Здесь, говорят, когда-то рухнул мост и в зарослях лежит, как рана в шерсти. Отрезаны пути на материк. Меня печалит, что забыла грядки полить в трех огородах, там поник весь урожай, и мышь грызет тетрадки. Здесь шепчутся, что слышали мой крик тогда из-под завалов. Этот миг совсем не помню после пересадки в иную почву.
Кто сей мост воздвиг? Куда он вел от нашего двора? Кто приезжал сюда на колеснице? Приснится же такое! Будь добра не снись мне, жизнь! Уже не прояснится была ли я? Что делала вчера? Игра? Но что ж так ноет в пояснице?

10.

Ты не поверишь, я произносить не в силах это с самого начала – «я родила». Мне кажется, что нить я упустила, я зачать зачала, но создает нас тот, кого винить бессмысленно, и детям не пристало.
А если в этом вареве людском моя лишь плоть сражалась с алым сонмом врачей и акушерок в городском прокатном стане, в цехе перегонном, то чьи черты небесные тайком угадываю я в ребенке сонном?

11.

Насборь на пальцы кашку: петушок, цыпленок или курочка, - в охотку играли в травы. А на посошок сыграем в маргаритку и бархотку: какой длиннее снизу корешок. Я там была, я совершала ходку. Я видела с изнанки чернозем. Там холод отпускают без лимита.
Был пятый не распятый, но при нем судили тех, кем вечность знаменита, короче, был наместником, в свой дом пускавшим и попа, и вахабита. Застолья не любил, держал бока в умеренных размерах, а коль скоро подмахивал странички приговора, то казни наблюдал издалека, из ниши, как кино через тапера, через легионерские войска.
И этого любила я за спуд решений, что даются черной кровью. Когда б не я, он не имел бы пут и учинил опричнину бы тут, к седлу приделав голову воловью.
Любовь – она страшней, чем страшный суд, когда тебе наследника несут.
И что ты будешь делать первым делом – смотреть в какого бога вышел телом.
…Потом он редко пользовал меня, давно вдовец, но так любивший пресно, что сын у нас, скорее, от огня, сошедшего с небес. Что интересно, когда, отца от сына отчленя, бежала я – меж нами стала бездна.

12.

Мы не развратны – это жизнь длинна. Для одного – жильё великовато. Случается, лишь святостью грешна блудница и не ведает разврата, но пустотой пугает место свято.
Обставить дом и рамблер завести, отмыть хрусталь и кухонную утварь. Пишите письма, а часам к шести ответ случится, двойственный, как угорь. В сети – святой, а ожидался ухарь. Мы обоюдно строги к матерям и обоюдоостро одиноки, не потому что всяк из нас терял, а потому что хватит с нас мороки, но я всегда послушный материал, когда через меня проводят токи.
На что сдались мы самкам и самцам, покуда мы в беспамятстве, а память отбили нам, как тиграм по резцам. Теперь при чистке проступает камедь. Весь дрессировщик съеден к праотцам, и публику бы надо остограммить.
… А зверь млекопитающий к сосцам и битый подползет, чтоб вкус заспамить.

13.

Приходят озаренья в мертвый круг галактики. Покуда гром не грянет спит память в окруженье ленных слуг, как Навуходоносор, сны таранит, но тщетно. Снова снится синий звук распада. Вот качнулся виадук под ношею, которая не тянет.
Проснешься – над тобой стоит дитя, зовет на поле, планы строит на день. Без материальных вёдер, но кряхтя, идет соседка, говорит, что найден в осоке мост разрушенный, хотя кирпич хорош, но смысл моста невнятен. Разобран за ночь местными до крошки. Весной – добавит – поле подожгли, как будто без отстрела и дележки земли не хватит, чтобы все легли. Нет, всё ж умнее кошки. Правда, кошки?
… А в поле пышным цветом зацвели совсем другие травы, пахнет сладко, синеет то ли небо, то ли лён. Ах, донья, от последнего припадка такие плюсы, словно этот сон закончился, как родовая схватка, благополучно, то есть разрешён от бремени. Но лучше на рожон не лезть, пока не сократилась матка.

14.

Под вечер птицы вымерли в лесу. Курлычет лишь лягушка под жасмином. Последний рейс проводит полосу по небу, приращенному к осинам, и сбрасывает топливо в росу.
Так я живу на острове моём. Вручную изучаю чернозем. Пугаюсь инородного движенья в тех окнах, что выходят на излом в земной коре – там больше притяженье. В уме перебираю времена, к ним имена себе я подбираю. Иначе не понять, кому должна за пропуск в человеческую стаю. А то, что память дрябла и темна, здесь всё тускнеет, как я понимаю.
Сведут с ума подшитые в трактат свидетельства, нещадна процедура, и если ты – доказан, то не факт, что за холмом для фона есть натура, а если и ведет куда-то тракт, то почему он пуст и небо хмуро.
Ах, донья, донья, это я к тому, что человек похож на центрифугу: в нем столько судеб вертится по кругу, а в центре пусто. Вот и не пойму, куда пойти и оплатить услугу.