МАРИЯ ВАТУТИНА

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ

Вторая часть


* * *

А меня у вас называют падшей,
Говорят, что омут в моей груди,
Как Мамай прошла по деревне вашей:
Вспоминают – крестятся ведь, поди.

На меня – капканы, в меня – арканы,
Каллиграфы рьяно обо мне строчат.
А я стисну раны, да пляшу канканы,
Так что пруд фонтаном брызжет в звездный чад.

Берегись, примечу тебя! Помечу
двухэтажный терем, чтоб в темень – быть
да не спутать темечко человечье
С раскаленным чаном, где не остыть.

Давят лапы сосен на скат карнизный,
Поднимает транспорт с дороги взвесь.
Параллельным линиям наших жизней
Пересечься выпало тоже – здесь.

Но скрещенье судеб – не рук скрещенье,
А вот эта судорога вдоль дорог
При одном намеке на возвращенье.
Но кому достанется мой намек?

Переполнен воздух враждой и гарью,
И дрожит реактивных небес нарост,
Помнят здесь лишь ненависть государью,
Да мои утешенья при свете звезд.


* * *

Камень – оружие непростое.
Лучше сварганить себе пращу.
Я научилась прощать такое,
Что и тебя как-нибудь прощу.

Той, кто ночи с тобой коротает,
Пусть эта формула будет в новь:
Дикие формы приобретает
После кончины твоя любовь.

Длится и длится распад пространства,
Снег заметает крыльцо и сад.
Уничтоженье земного царства
В царстве небесном тебе простят,

Ибо творится и там такое,
Что не до наших с тобой разлук.
Я ощущаю себя рекою
С каменной россыпью у излук.

Бьется во мне ледяная плазма:
Ты не оставишь меня в живых.
Местный философ, живущий праздно,
Первым свихнется из вас двоих.


* * *

Отвернешься – забуду твои черты.
А умру – забуду, как жизнь прошла.
Я еще не знаю толком, чем ты
В этой жизни был. Я не помню зла,
Я не помню радости. По ночам
Я не помню, как наступает день:
То ли тень ползет по моим плечам,
То ли снега тихая дребедень
по карнизу. Дворники речь ведут
и лопатой скрябают об асфальт
далеко внизу. Поцелуй вот тут,
Где порезал фельдшер, войдя в азарт,
Разрезая маму мою. В проем
живота потыркав – такой остряк.
Вот засечка на левом плече моем:
Акушерский прочерк иль Божий знак?
Очевидно, первое. Я боюсь.
Обними меня. Появись вблизи
И послушай: снег ли наводит грусть,
Дворник возится в снеговой грязи
Или ранний путник торопит шаг,
Или чиркает по плечу Господь:
Ты жила, жила, ты любила так,
Что теряла память, сжигала плоть,
Выкликала гибель, гнала подруг,
Зазывала счастье исподтишка.
У тебя от жизни – один испуг
Да родимый шов в полтора стежка.



НА СКЛОНЕ ЛЕТ

Вячеславу Харченко

На склоне лет, на поле битвы,
На кухне с газовой плитой
Ты будешь благостней Бахыта,
А я стервозной и больной,
И будет лавочка забита
Для тех, кто послан нам судьбой.

Мы выучим все варианты
Исхода битв, причины войн.
Вернувшиеся эмигранты
Передадут нам жребий свой.
Придут и гранты за таланты
В наш старый штабик становой.

Эгоистично веря в Бога,
Мы воздадим ему хвалу
За то, что, словно томик Спока,
Пылится Библия в углу,

За то, что мы ему служили
Стихами сирыми подчас.
За то, что мы всю жизнь дружили
Без дураков и выкрутас,
За то, что ангелы кружили
В седых бородках возле нас.

Ах, эти ангелы седые,
Хранители, отцы, витии,
Аляски ласковый распах
И грусть торпедника в глазах.

Невидимые, словно капли
Гроз, грохотавших стороной,
Они уйдут. И нету кальки,
Чтоб срисовать их нрав смурной,
Раздрай их душ, игру в скакалки
С тяжеловесною страной.

А как хотелось, право дело,
Прожить точь в точь, испить все то ж,
На полке книжного отдела
Встать рядом было невтерпеж,
Но жизнь в смертях поднаторела,
И новизны не оберешь.

С напитком новым та же чаша
Да не минует нас с тобой.
Слабохарактерная наша
Плеяда ангельской гурьбой
Сама, ничтоже не сумняша,
Желала жребий роковой.



* * *

А.Рафиеву


Крупна, мягкотела, капризна,
С готовою пеной во рту,
Дебелая наша Отчизна,
Спасибочки за доброту.

За стойло застоя спасибо.
За сон твой и бодрость в бреду.
За то, что российская ксива
Написана нам на роду.

Спасибо, моя Византия,
Что все возвратились извне.
Что нежные наши витии
Тобой не примяты во сне.

За то, что мы знали их вживе,
С цигаркой, прилипшей к губе –
Особое в этом ранжире
Мое «благодарствуй» тебе.

За то, что гнала по этапам
Не в усмерть, не смертных гнала.
Что в бытность мою – тихим сапом
Спала, и спала, и спала.

За это спасибо. За это!
За то, что глуха и слепа
Была в наши юные лета,
А в зрелые – духом слаба.

Спасибо, моя Атлантида,
За твой летаргический сон.
За то, что и наша планида
Способствует связи времен,
Покуда ты корчишь устаток
И тупо глядишь из-под век.

Твой сон неоправданно сладок,
Но вечен последний ночлег.



* * *
Б.Кенжееву


Так давно не была на природе, что и
Муха покажется виртуальным исчадьем.
В лес не войти, в ту же реку без дядьки Шойги,
Мать-природа ошиблась с моим зачатьем.

Но и в режиме падающей карусели,
Небо успев заметить и стык с землею,
Друг мой, с какой же скоростью мы взрослели,
Как же боялись старости мы с тобою.

Старческой некрасивости; пут склероза;
Анабиоза чувств; не того покроя.
А вот теперь сидим, обретаем слезы
Над незнакомой мухою и рекою.

Слышишь, все оказалось не так бедово.
Поднаторев управлять сердечною мышцей
И умудрясь в училище у Иова,
Рады и сытой жизни и шаромыжной.

И бетонированной городской пустыне,
Раз в нее ушли по самые уши.
Ну, а когда от юности поостынем,
Вовсе понравится существовать на суше.

Весь ее перегной, чернозем, суглинок
Всепонимающим взглядом своим окинув,
Всё: от былинок в поле и до поминок –
Благословим по примеру степных акынов.



* * *

Ну, что? Тебе еще тоскливей стало?
На кухне – срач. В подтеках покрывало.
И опыт мною унесен с собой.
Но ведь и в дебрях нашего квартала
Никто не восторгается судьбой.

И жалоб нету. Раз уж все пропито,
Одна отрада: скрытно жить и сыто,
А умирают чаще от того,
Что на поверку сердце – это сито.
И судьбы мира стопорят его.




* * *

Весною пугают приметы залета:
Плаксивость, прожорливость, норов дурной…
В далекой стране окольцованный кто-то
Бронирует чартер и хочет домой.

Он хочет домой, чемоданы пакует
И дату отлета с улыбкою ждет,
Уже фантазируя, как заворкует
На жердочке возле Никитских ворот.

Смакует предчувствие зла и разлада,
Разливы, развалы, Владимирский тракт,
Которым помчится под музыку ада
Виляя рулем и газуя не в такт.

И вот он летит. И полет его долог.
И он приставляет к надлобью крыло.
И ждут его дома жена-орнитолог
И ангелы смерти, родные зело.

Ах, как возвращаются спешно пророки
В отчизну, где каждое слово сбылось.
Где черная кровь регулярно и в сроки
Приходит и радует: вымрем, авось.



СТИХОТВОРЕНИЕ, ПРИВЕЗЕННОЕ ИЗ БАНАЛЬНОЙ ПОЕЗДКИ В АНТАЛИЮ

Так чумно за кордоном, что кажется жизнь – mistake,
Европейский нерест настиг берега Востока.
А я стала путать значения “give” и “take”
И в долгу пред отчизной по части натуроброка.

Впрочем, наш челнок перевыполнил госзаказ,
И по-прежнему волоча на восток копейку,
По пять раз на дню поглощает чужой намаз,
И использует ностальгию, как телогрейку.

Здесь, куда ни плюнь, принимается город-сад.
И турист отличается от священной коровы
Только тем, что его доят,
И он бритоголовый.

По долгам отвечать скучней, чем нести их крест.
Расцветай мой долг перед пашнею и наречьем,
Пока я выбираю насест и хожу в присест
Между речью и Междуречьем.

То винцо попивая, то раня виски венцом,
Хорошо же, Езус Мария, жить без гордыни,
Да простит мне младенец с уже европейским лицом
И затылком в виде регбийной дыни.

Как приемные семьи – бюргеры отдыхать
Понаехали и внимают без интереса,
что Россия и есть суррогатная родина-мать
Мирового прогресса.

Иго – раз, крестоносцы – два, мировая – три,
Перестройка – не к ночи сказано – все четыре.
А гордыни по-прежнему нету у нас внутри,
Как бомжей и шлюх в захудалом каком Измире.

Только здесь понимаешь, мой ангел, что ты обут
На семь зим вперед.
Бездорожная от Урала
И беспутная моя родина, как живут
Припеваючи там, где твоя нога не ступала!

Но зато ортопеды твои солонят волну
И чин-чинят свои счета без особого риска.
Обелиск Ата-тюрку, прославившему страну,
У отеля вчера купила одна туристка.



ПРОРОК

У нас тут были войны и перестройки,
Сама рыдала над некрологом Брежнева.
Тебя я не знала прежнего, до раскройки
На правобережного и левобережного.

Ты бережно жил, бунтовал в своей хате с краю,
Теперь путешествуешь,
поспешествуешь,
потешаешься.
Туда, где впервые я пребываю,
Ты – возвращаешься.

Смеешься. И то не так и это не эдак.
А мне все кажется – ты далекий предок.
А предку положено не довольствоваться потомком.
Да и не учили нас толком.
Разве что на ошибках. Чужих. Твоих же.
Пока ты накачивал мышцы свои в Париже
И лазил на гору к старцу, канат сжимая,
Отпеть Россию и помянуть Николая.

Да, ты далекий предок. Далекий – в смысле
Несущий наперевес на коромысле
И левый берег в тине и правый в иле.
Что они с тобой сделали! Что они натворили!

Взгляд заражён притворством , заряжен лестью,
В разные стороны разнаряжен с совестью,
И давно уже не кровоточит местью,
Как и туман над Соротью.

Милый, ты заблудился, пока скитался,
Пока блудил, на атомы распадался.
Пока по наставлению Меня
Искал меня в стране моего оленя.

Блажен же ты увечный, умалишенный,
Поэт беспечный, пророк потрошенный.
Гляди, выходит солнышко на крылечко.
Шепни ему юродивое словечко.



* * *

Этому рыжему делают биографию.


Волга белая. Белый простор.
Долголетний генплан Ярослава.
Молока из ведра, и – для славы –
Тихой путинской пули в упор.

Биография – плата властей
За любовь к своему государству.
Ты оплачен с лихвой, богатей,
Рядовой постсоветского барства.

Плещет Волга в своих берегах.
Ты, приверженец дома в деревне,
Научился у Анны Андревны
Оставаться в веках.

Но века производят возврат.
То-то тучам сгустившимся рад
Всякий сущий, кураж создающий:
Диссидент, прокурор, нумизмат,
Всяк, поэтом себя сознающий.

Покуражим еще на костях,
Защитим тебя русское слово-
сочетание «снова-здорово»,
Возрождайся целительный страх.

Возвращайся! Живи у черты,
Примени свое чувство гражданства
Там, куда так наяривал ты
По зыбучим пескам государства.


* * *

Те, что поблизости – комары.
Те, что подальше – птицы.
Равновелики твои миры,
Мой Господь темнолицый.

Мой черноликий, разницы нет
Меж возрастами. Те же
Разоблаченья. Мне двадцать лет
Я влюблена, я брежу
Зрелым мужчиной. Мы ездим в лес,
Только мать за порожек.
Он из охраны ЦК КПС-
С. У него запорожец,
И разродилась на днях жена.
Я же, безмозглая, влюблена,
С мамою я агрессивна,
Счастлива – вспомнить противно.

Так нас и пользуют. Все потом,
Все потом прояснится.
Это душа выходила ртом,
чтобы с тобой проститься.

Чтобы спустя пятилетку в дом
Вызвать на чашку чая
И отдаваться тебе молчком,
Скуку превозмогая.


* * *
На взрыв в переходе под Пушкинской площадью


Голова болит. Уяснить себе, - говорил
Гете, - суть явленья – увидеть его рожденье.
Кофе, думы о смысле жизни, метро, хожденье
По подземным рекам,
где по берегам тротил.
Горячо. Ты скоро вскроешь происхожденье,
А потом придут и скажут, что ты убил.

Потому что потомок Каина – это ты.
Головная боль происходит, как фокус-покус.
В каждом яблоке безобразничает свой логос.
Восходи к Адаму, ищи, перерой кусты,
Износи до дыр «Салиту», изгваздай «Крокус»,
Но найди причину нынешней дурноты.

Головная боль не утихнет сама собой,
Если ты не выследишь, по каким причинам
Твое имя, как на ножике перочинном,
На скрижалях смерти значится,
и зачем в забой
отправляется всякий лавочник благочинный
По утрам из дома вразрез со своей судьбой.


* * *
На события с подлодкой «Курск» и взрыв в переходе метро


Смертельная степень ожога.
Предельный метраж глубины.
И звезды, как пролежни Бога
Способствуют чувству вины,

Как будто не Он лежебока,
А ты нерадивая дочь.
Но капля на синее око
Налипла, как муха на скотч.

Прости нерадивую. Вот уж
Кто платит чужие долги,
Когда этот мир-перевертыш
Встает на четыре ноги.



* * *

Нетти, Анна, Саша, Анетт, Зизи.
Донжуанский список заблудших жен.
Разглядеть вблизи – из какой грязи
Превращают лирики вас в княжон.

Я сама, как заправский один шельмец,
Прохожу по судьбам, топчу свечу.
Полежу, поем, посмотрю фильмец,
Получу на завтра, кого хочу.

Скука, ссылки, высылки, карантин,
Чем заполнить бездну – суди, ряди.
Хорошо, что есть человек один,
Что заткнет прореху в моей груди.


* * *

Человек, приговоренный к смертной жизни:
Крейзи, праведник, развратник – зубы стисни,

Заложи свои клешни за поясницу:
Не сегодня завтра участь прояснится.

Надо выдержать опалу. Пусть в окошко
То ли манна залетает, то ли крошка
Снеговая. А когда средь ночи вскочишь
И заплачешь оттого, что жить не хочешь,
Не пугайся, так бывало и со мною –
Это просто жизнь проходит стороною.




* * *

Все было попусту. Пафос. Разоблаченье властей.
Ненавидели люто. Любили дергано.
Пытались делать детей
В отсутствие детородного органа.

Курили пачками. Пачкали простыни. Пили на пустырях.
Не достучались. Не докричались дактилем
До того, кто стоит в дверях
И цедит: Так тебе! Так тебе!

Уходили в ванную, кафельную, как морг,
И ложились в воду, с бритвой, водкою
И телефоном. Спасал звонок.
Брали глоткою.

А теперь ори не ори – все оральный бред.
Заиметь прислугу. Пожить барыней.
Поиметь весь высший свет,
Разоблаченных баловней.

Жалкие без мобильников, сопливые без соболей.
Оскопленные с почестями.
Ах, каких же блядей
Мы любили, потчевали.

Мама, господи, ну а кто ж меня,
Хоть какой плюгавенький,
Чтобы сам пришел, среди бела дня,
Цветик аленький.

Паду в ножки, расстелюсь травой, брошу чушь пороть.
Буду щи варить, да поругивать Путина.
Не дает Господь. Говорит, Господь:
- Не пора, Ватутина.

Поварись в аду, заберу через год-иной,
А потом и Потоп тут устрою очередной.



* * *

Любишь ли ты собираться в дорогу?
Дом обходя, доставать что-нибудь
Вовсе забытое с полок. И к слогу
Слог прибавляя, выстраивать путь,
То есть начало пути, понемногу
Преображая и форму, и суть.

Нет, все останется здесь, как и было:
Галстук на спинке, усталость в крови,
Женщина, та, что тебе говорила:
- …не уходи, оставайся, живи.
И о любви без умолку твердила,
Да и любила, душой не криви.

Помнишь, как мама в купе доставала
Яйца вкрутую, котлеты и хлеб.
Но неотвратная близость вокзала
Чем-то пугала всегда, как вертеп
Деву Марию. Но мать помогала
В тамбур с перрона шагнуть, словно в склеп.

Ты исчезаешь, не так ли? По капле.
Так иссякает в колодце вода
И переходит в другой. Ну, и как мне
Жить без тебя? Выходить иногда
В город? Но в городе камня на камне
Нету живого. Свистят поезда,

Словно в токарне работает кто-то
Точит судьбу мою, искры летят.
Вот, не забудь эту книжку и фото,
Я положу его сверху. На спад
Осень пошла, и ее позолота
Вся облетела минуту назад.


* * *

Что толку, право, ближнего любить?
Сколь прибыльнее скаредность и скотство.
Сиротства не способствует избыть
Сравнительная степень сумасбродства.

Как пасмурно в округе. Кружевной
Лес предстает узорчатой завесой.
Я молча наблюдаю за женой
Губернского поэта – поэтессой,

Дитя уходит, мужем стол накрыт,
Жена читает собственные строфы.
И странно, что сей мир еще стоит.
Стоит и не расходится с Голгофы.

А потрясений новых нет и нет.
Вот разве что открытье на четвертом
Десятке лет: тебя никто в ответ
Не возлюбил!
Нас угощают тортом

Поэт и поэтесса. В городке
На славу выпечка, и рынок словно кратер.
И с должности уходит налегке
Любитель виршей, местный прокуратор.



ЧАЕПИТИЕ

1
В это время гуляешь с собакой, а я звоню.
Есть желанье подумать о жизни вслух. Заменить броню
на раскаянье, жалобы, приговоры: «пора кончать
с безнадежным романом». А зуммер: молчать! молчать!
У тебя у самой…
Завести себе кобеля
и уехать в Германию. Навсегда. В канун февраля.
Подыскать себе эру, где несостыковок нет,
где неоновый свет, а для жалоб есть интернет
(здравствуй, Гегель). Уеду. Брошу все. Истреблю.
Не люблю его. Не люблю. Не люблю. Не люблю.

2
Чаепитье выводит на чистую воду всяку породу.
Вот она узнает, что планирует он год от году
жить с семейством на даче, что строг он в вопросах порядка.
Что-то смутно печалит ее: непослушная прядка,
неуменье заваривать чай и нехватка салфеток.
Ей бы деток.
Вдруг она понимает, что все бесполезно.
Тридцать первый любовник ее взирает болезно,
но глотает взмутненную жижу: вода и заварка.
Ему жарко.
Из того, что не дали ей предыдущие тридцать,
он не даст ровно столько же. А она все стыдится
неумелого чая и собственной жизни настолько,
что еще одно слово его
и будет настойка,
еще капля и переполнится, лопнет, прорвется.
Он смеется.
Дожидается пота. Платок достает. Ничего не обещает.
А она угощает его. А она его угощает…


* * *

Старуха крестится на храмину вокзала
Казанского. На шпиль свой нанизала
Гостиница рассветные счета.
У проводницы пахнет изо рта.
Стоянка, шлюхи, спящие в повал.
Не нравится? Тебя никто не звал!
Умрешь – спохватятся на третьи сутки.
Боги
Небесные! В рембрантовском чертоге,
в берлоге питерской, подсветкой облита
висит картина: снятие с креста…
Вот этот мертвенный, вот этот белый
Изгиб бедра в руках оравы целой
Блаженствующих в скорби и тоске…
А Он, как туша агнца на крюке
В разделочной. И мертвенно, и бело
Над миром виснет жертвенное тело,
Бесплотное – без крови и руна.
Что сотворяет линия одна,
Когда красноречивее пророка
Поэту вскроет истину она:
- В тебе, живом, для мира нету прока…



* * *
Какой ты теперь, по прошествии долгих веков?
Брюзга ли, объевшийся нежности, как пирогов?
Ханжа, неудачник, банкир о кольце золотом?
Нашел ли ты счастье, и что там, за счастьем, потом?

А я так и вижу тебя, и бесцветен твой лик,
Как будто затерт, чтобы не было больше улик,
Как будто размыт, и мне кажется, там, за дождем,
Ты прячешься где-то в неведомом мире, в другом.

И все же ты рядом, поблизости, встречу того
Гляди и, пожалуй, уже не скажу ничего.
Я думала, умер, я думала, загнан, изгой!
А ты вот таким оказался – пустышкой, брюзгой.

Но шарит в толпе мой, надежд не растративший, взгляд,
Как будто не может поверить в реальность утрат.


* * *
Е.Полторецкой


Я отвечаю тебе на письмо,
Что не дошло из Питера.
Тает Москва, как борец Сумо,
Льется, как голос спикера.

В душных кварталах – взгляни с верхов –
Тополь плодится штаммами.
И позабыли здесь ждать волхвов,
И позабыты сами мы.

Я исчезаю как вид. Бывай.
Таянье – смерть Снегурочки.
Шлет караваны Москва-сарай
В северные проулочки.

Леночка, это жара, жара,
Только жара причиною,
В том, что не хочется жить с утра,
Липовой тлеть лучиною.

Сердце стучит еще, но в броне
Столько пробоин: ужасти!
Помню, в колодце твоем, на дне,
Вечно лежали лужицы...

Но сквозь асфальт не росла трава,
Даже в дни наводнения.
- Не пересохла ль еще Нева,
что извела Евгения?



* * *

Вот опять пора начинать от печки,
Да подметки вдрызг и рубец в сердечке.
От тебя остались твои словечки
И подавленность, словно девятый вал
Накрывал меня, переламывал.

Но земля под тобою разверзлась, чтобы
Ты сорвался вниз, на усладу мне.
Чтобы мне тебя не забыть до гроба,
Да и в той сосне причитать во сне.

А еще есть имя твое, что въелось
Как пятно в язык, не свести его.
Я жила тобой. И куда все делось?
Одного не ведаю. Одного.


* *


Не жалей своего живота,
Когда чаду приспичит рождаться.
Кто-то рыжий с лицом домочадца
Нынче умер, и ниша пуста.

Не единым ли мигом жива,
Уникальна материя – кожа,
Сухожилия, связки, а что же
До души – кружева, кружева.

Жил поэт и пошел на убой:
Что да как, я не знаю, отныне
На веревке, как на пуповине,
Он подвешен к земле голубой.


* * *

сыну до рождения


Я нарисую тебе далекое море и белый берег
Я повешу рисунок над твоей головою
Чтобы ты всматривался в дома на горе синей
Чтобы ты выискивал что-то родное из прошлой жизни

Я нарисую тебе белые стены в зеленой долине
За которой море и перед которой море
Я никогда не думала что ты воплотишься
Я никогда не думала что мне воздастся по вере

Взгляд твой уйдет от меня тихо
В солнечное сияние горизонта
И из твоих мечтаний родится твоя вера
И улетит твой помысел в золотую гавань


* * *

Соседке по палате снится рыба
Под маринадом, с сыром и лучком.
Мне снишься ты. И мы живем молчком
В лазурной плазме праздного Кариба.

Я просыпаюсь. В этот час ползет
По небу мошка спутника и брезжит
Свет утренней звезды, и мой живот
Еще не знает, что его разрежут.

Из луковицы тянется на свет
Звезды, которой нет уже в помине,
Твой сын, еще не ведая, что нет
Тебя, не помышлявшего о сыне.

Круговорот в природе. Ни о ком
Никто не знает. Будет рыбаком
Ребенок или попадется в сети...
Дежурная с веселым хохолком
Зовет сдавать анализ на рассвете.



* * *


В окровавленных простынях посреди дерьма
Почему, Господь, я еще не сошла с ума?!

Потому ли что ли, что Ты повелел страдать,
Чтоб восстать из грешных и преобразиться в Мать.

...А ты встань-повстань да по стеночке походи,
А ты глянь в окно: заполошный посыпал снег...

Отрицанье Бога – нарыв у тебя в груди.
Оправданье Бога – собственно человек.

Чистый лист бумаги, бессмертье твое и твой
Вечный помысел, запеленутый с головой.

Засыпает младенец и видит свой первый сон,
Как в пыли на прогретой площади кормит он

Воробьев. И конца времен не наступит впредь,
Потому что смерть тоже можно перетерпеть!


* * *

От боли в матке
До Матки Боски -
Полсуток схватки
В рисунках Босха.

То в рай из ада,
То в ад из рая.
Кричу «не нада!!»
Шепчу «Я знаю!»

Теперь я знаю
Про наказанье
Гораздо больше,
чем из Писанья.

Но Ева, я-то
Чем виновата?!
Ты согрешила,
А мне – расплата:

Врастать спиною
В живот кушетки,
Вцепившись в мантию
Акушерки.




ВОСПОМИНАНИЕ

Помнишь, как жили-тужили на Бронной?
Ведьму белесую в синих тенях.
Мокрый стояк в коммунальной уборной.
Тумбочку для телефона в сенях.

Пуфик смешной в кабинете соседа.
Ванную с запахом соли морской.
Жизнь прожита после этого где-то
В третьей стране у черты городской.

Я привожу к Патриаршим потомство,
Молча смотрю на упавший с небес
Трепетный лист. И святое бездомство
Здесь ощущаю и праздную днесь.

Что ли закурим, мой ангел патлатый?
Джинсы с надрезом. Рюкзак за спиной.
Как я устала от витиеватой
Линии зла, закрепленной за мной.
Это на Бронной, во всем виноватой,
В сиром сортире из петли проклятой,
Сооруженной на ручке дверной,
Вынули маму однажды весной.


* * *

Пока закуришь сигарету,
Придет автобус. За-га-си.
Так Бог планировал планету
С огромной родинкой Руси,
Чтоб все не клеилось без Бога.
И ты Его не торопи.
Пришел автобус. Есть дорога.
О бренном не тревожься. Спи.


* * *

Ужин отдать врагу?
Приходи и ешь!
...Помнишь, как мы гуляли с тобою меж
утлых усадеб. Страшно мне и теперь,
Словно дышал мне в спину голодный зверь.

В оны века велел бы меня пороть.
Только столетия перемешал Господь.
Страшно мне. Страшно. Ну, как при смене эпох
Где-нибудь народился и новый бог.

Что же ты медлил, миловал, миловал.
Год миновал, а мне чудится твой оскал,
Замысловатый некий недуг ногтей,
Волос густой и жесткий, как у чертей.

Как я училась жадно твоим речам!
Как я устала вздрагивать по ночам!
Как я гадала, сколько веков назад
Выполз из чрева твой воспаленный взгляд.

И догадалась: страшно и повторить!
Только могила может нас помирить!
Но, Сатана, ты мыкаешься в веках,
Ездишь на «Ниве», моську завел, зачах,

Лишь иногда (ступеньками скрип-да-скрип)
В дом твой крадется мой полуночный вскрик.
Это вдали заоблачной вновь и вновь
Снится мне что-то страшное про любовь.




РУТИНА

А. Аркатовой


Этюдник рассохся в углу за тиви.
Пустеют аллеи усадеб судьбинно.
А мы, пейзажисты, погрязли в любви,
И в прошлом – святая ее половина.

Довольство материй не знает границ,
Когда превращаются вдруг в натюрморты
Случайные браки случайных вещиц.
Все планы сбылись. Все слова перетерты.

Рутина, мой ангел, рутина сия
Уже развела нас, уже погубила
Обрядов домашних бессильная сила,
Гряда вариаций на тему вранья.

И что еще может твой взгляд задержать:
Этюдника старого бок желтоватый
Да бытность иная, что в раме богатой
Стращает паденьем пустую кровать.





ПОПУРРИ

Так пусто внутри, что подруге
Не о чем рассказать
Как там у нас на тридцать четвертом круге
Ада

Так тихо внутри как будто звуки
Все в мире звуки вымерли
И только мобильные телефоны
Звонят потихоньку Так тихо

Младенец выглядит старше своей эры
Не ровён час и вовсе состарится
Да и мать не красавица
С фигурой рожавшей Венеры
И взглядом кормящей суки

В душе выемки для стихов
Словно вымя наоборот
Словно высохшие арыки вдоль Херсонских полей
Днем раздавленная шелковица у обочин
Ночью чернильные пятна на Млечном пути


ПОТОП

Европа, которую брали мои деды,
Офелией нынче взирает из-под воды,
Неподнятым Курском, Чернобыльскою АЭС.
Европа, храни тебя Господи и ЕЭС.
Храни тебя твой альбинос Иоанн Второй,
Храни тебя Ватикан от судьбы такой.
Но Рим, как известно, стоит на семи холмах...
... А в Праге теперь пресноводных полно в домах,
И Влтава становится Летою наяву.
Спасибо, Господь, что Европой не счел Москву,
Что этот Потоп мимо нас пронес, как ушат.
Неужто в Саксонии больше, чем мы, грешат?!
Два однояйцовых понятия: смерчь и смерть.
И оба меняют истории круговерть.
Привет тебе, Геродот, не трудись родной.
Труды миллионов смывает простой волной,
Австрийские замки, хибары мадьяр, мосты,
Кресты, мостовые и дрезденские холсты...
Но впрочем, Дунай и Эльба спадут, не дрейфь.
Нам плыть бы, как тонут они и ложатся в дрейф.
А тут разгребаешь дым с торфяных болот,
Как веслами бурый ил европейских вод.
И думаешь, не в Шатуре ли вход в Аид,
Откуда к нам возвращается неолит.


РЕБЕНОК ЧИСТ

1.

С хрустальной каплею слюны на подбородке
Ребенок движется, как будто стоя в лодке,
Еще не зная цель и смысл пути.
И первое желание – спасти!

Он смотрит так! Он взгляд таким содеял.
Он верит и в злодеев и злодеям.
Он просит ласки, на руки идет
И приближает к вам слюнявый рот.

Потом ложится он, глаза мутнеют
И заполняют взгляд. Во сне умнеют
Младенцы и глупеют старики.
И берега кисельные реки
Молочной, сладко пахнущей соломой,
Притягивают взор их невесомый.

Все тихо. И уже кимарит мать.
Неужто грянет час, когда и этой
Былиночке, любовью отогретой,
По старости, в качалке за газетой,
Придет пора тоскливо умирать!

Но знает эта женщина, вздыхая
Летящая над миром в снах своих,
Ребенок чист, и смерть его не тронет.
Он вон какой беспомощный, он тронет
Любого, он – соитие двоих,
Он – путь заветный, без конца и края.

2.

Ребенок чист, как за городом снег
И как графа «Отец» в его анкете.
...В канун его рождения Манхеттен
Выкашивал какой-то дровосек.

На день рожденья выпал снег в Москве,
Белел погост при городской больнице,
В которой Бог велел ему родиться
С пульсирующей точкой в голове.

Он шел на свет, и свет в глазах рябил.
Кричала мать: «Пожалуйста, не надо!»
И он решил, что он ее убил.
Так началась реакция распада.

Он оказался нужен и любим,
Но был процесс уже необратим.

Долбили моджахедов фраера,
Перевернулся сто какой-то танкер,
То самолеты падали с утра,
То с вечера в часах ломался анкер,
Трещала и подкорка и кора.
Его рвало. Молчали доктора.
А он был чист, как стеклышко, мой ангел.
Смежив ресницы, ликом светел, чист,
Ребенок засыпал, подернув бровкой,
И спал между Каширским и Дубровкой,
Где в обиходе слово «террорист»
И быть невыносимо полукровкой.

Там на карнизах дремлет терроризм
И смог Шатурский, вторгшийся в столицу.
Но жизнь в зрачках его, как атавизм,
Еще горит, терзая роговицу.

О, боже! как он чист еще пока!
Как облака, как горная река!

Неужели отравлен он, расточек,
Неужели в нем что-то червоточит
На уровне корней или извне:
На уровне Кувейта и Багдада,
«Зеленки» в приснопамятной Чечне,
И всё идет реакция распада
С тех пор, когда на красной простыне
В бреду кричала мать его «не надо!»
И сыпал снег нечаянный в окне?



* * *

Повесь мою фотку по блату на шкаф
Меж Стивенсоном и Бальмонтом.
Я тоже живу на себя наплевав
И с Богом грызусь по субботам.

Я книгу твою пролистала сейчас
С такой фотографией мелкой,
Что жить невозможно! Но кончен запас
Реваншей села Переделки.

На чем мы рассорились? Кто победил?
А знаешь, мне жаль одного лишь,
Что жизнь не воротишь, когда поостыл,
И Бога с поста не уволишь.

Он празднует тризны и ныне и днесь
С какой-то бомжовой тоскою.
А все таки ты моё фото повесь,
Мы были похожи с тобою.


* * *

Сколько раз я звала к себе смерть,
бабу Валю и бабу Маню.
Просила: - Миленькие, заберите, терпеть
Не в силах, живу на грани.

«Жизнь прекрасна!» – кричали сверху.
«Скушай тюрьку и слушай сказку»,- шептали снизу.
Голубей, прилетающих на проверку,
Не гони с карниза.

«Это, - говорили старые, - мы и есть!
Баба Маня да баба Валя.
Не смотри телевизор, но и в окно не лезь.
Собери игрушки, они устали.

Пиши буквы правильно, каждую по три строки,
Выводи хвостик у буквы «а», не елозь на стуле.
И тогда все в жизни сложится, все сложится, чири-ки-ки,
Кто-нибудь да и покрошит булочку, гули-гули.»



* * *

Помнишь, переходили дорогу в неположенном месте?
Снег повалил: не вернуться, ни разгрести.
А сойдя с перрона в ночном предместье,
Где в инцесте живут поэтессы с поэтами, ты в горсти
Зажимал мою кисть, как клинок для мести.

Или помнишь, я, оборачиваясь и дрожа,
Как в убежище из стекла и бумаги,
Забегала в дом твой.
От гаража
Отделялась тень вековой коряги,
Черти кем поставленной в сторожа.

Беспокойно, чутко спала округа.
Вьюги вьюн обвил околоток тьмы.
Было нужно нам предъявить друг друга
Небесам, под которыми ходим мы.

Твоему Небу и моему Небу.
Так предъявляют новую негу
Разлюбившим нас, бывшим, любившим нас...
...Приходила дворняга в неподходящий час.
Напилась и вышла. Ушла по снегу,
Не оставляя следов...